Неточные совпадения
Толпа вздыхала, ворчала, напоминая тот горячий шумок, который слышал Самгин в селе, когда там поднимали колокол, здесь
люди, всей силою своей, тоже как будто пытались поднять
невидимую во тьме тяжесть и, покачиваясь, терлись друг о друга.
На Самгина эти голоса
людей,
невидимых во тьме, действовали, как тяжелое сновидение.
Турчанинов вздрагивал, морщился и торопливо пил горячий чай, подливая в стакан вино. Самгин, хозяйничая за столом, чувствовал себя
невидимым среди этих
людей. Он видел пред собою только Марину; она играла чайной ложкой, взвешивая ее на ладонях, перекладывая с одной на другую, — глаза ее были задумчиво прищурены.
Вагон встряхивало, качало, шипел паровоз, кричали
люди;
невидимый в темноте сосед Клима сорвал занавеску с окна, обнажив светло-голубой квадрат неба и две звезды на нем; Самгин зажег спичку и увидел пред собою широкую спину, мясистую шею, жирный затылок; обладатель этих достоинств, прижав лоб свой к стеклу, говорил вызывающим тоном...
Вот из-за стола встали
люди, окружили, задергали его и, поталкивая куда-то в угол, сделали
невидимым.
Ему казалось, что он весь запылился, выпачкан липкой паутиной; встряхиваясь, он ощупывал костюм, ловя на нем какие-то
невидимые соринки, потом, вспомнив, что, по народному поверью, так «обирают» себя
люди перед смертью, глубоко сунул руки в карманы брюк, — от этого стало неловко идти, точно он связал себя. И, со стороны глядя, смешон, должно быть,
человек, который шагает одиноко по безлюдной окраине, — шагает, сунув руки в карманы, наблюдая судороги своей тени, маленький, плоский, серый, — в очках.
Люди кричат, их невнятные крики образуют тоже как бы облако разнообразного шума, мерно прыгает солдатская маршевая песня, уныло тянется деревенская, металлически скрипят и повизгивают гармоники, стучат топоры, где-то учатся
невидимые барабанщики, в трех десятках шагов от насыпи собралось толстое кольцо, в центре его двое пляшут, и хор отчаянно кричит старинную песню...
«Вероятно, шут своего квартала», — решил Самгин и, ускорив шаг, вышел на берег Сены. Над нею шум города стал гуще, а река текла так медленно, как будто ей тяжело было уносить этот шум в темную щель, прорванную ею в нагромождении каменных домов. На черной воде дрожали, как бы стремясь растаять, отражения тусклых огней в окнах. Черная баржа прилепилась к берегу, на борту ее стоял
человек, щупая воду длинным шестом, с реки кто-то
невидимый глухо говорил ему...
— Любовь тоже требует героизма. А я — не могу быть героиней. Варвара — может. Для нее любовь — тоже театр. Кто-то, какой-то
невидимый зритель спокойно любуется тем, как мучительно любят
люди, как они хотят любить. Маракуев говорит, что зритель — это природа. Я — не понимаю… Маракуев тоже, кажется, ничего не понимает, кроме того, что любить — надо.
У входа в ограду Таврического дворца толпа, оторвав Самгина от его спутника, вытерла его спиною каменный столб ворот, втиснула за ограду, затолкала в угол, тут было свободнее. Самгин отдышался, проверил целость пуговиц на своем пальто, оглянулся и отметил, что в пределах ограды толпа была не так густа, как на улице, она прижималась к стенам, оставляя перед крыльцом дворца свободное пространство, но
люди с улицы все-таки не входили в ограду, как будто им мешало какое-то
невидимое препятствие.
Являлся чиновник особых поручений при губернаторе Кианский, молодой
человек в носках одного цвета с галстуком, фиолетовый протопоп Славороссов; благообразный, толстенький тюремный инспектор Топорков,
человек с голым черепом, похожим на огромную, уродливую жемчужину «барок», с
невидимыми глазами на жирненьком лице и с таким же, почти
невидимым, носом, расплывшимся между розовых щечек, пышных, как у здорового ребенка.
И все-таки он был поражен, даже растерялся, когда, шагая в поредевшем хвосте толпы, вышел на Дворцовую площадь и увидал, что
люди впереди его становятся карликами. Не сразу можно было понять, что они падают на колени, падали они так быстро, как будто
невидимая сила подламывала им ноги. Чем дальше по направлению к шоколадной массе дворца, тем более мелкими казались обнаженные головы
людей; площадь была вымощена ими, и в хмурое, зимнее небо возносился тысячеголосый рев...
А сзади солдат, на краю крыши одного из домов, прыгали, размахивая руками, точно обжигаемые огнем еще
невидимого пожара, маленькие фигурки
людей, прыгали, бросая вниз, на головы полиции и казаков, доски, кирпичи, какие-то дымившие пылью вещи. Был слышен радостный крик...
—
Люди, милая Таисья Романовна, делятся на детей века и детей света. Первые поглощены тем, что видимо и якобы существует, вторые же, озаренные светом внутренним, взыскуют града
невидимого…
С восхода солнца и до полуночи на улицах суетились
люди, но еще более были обеспокоены птицы, — весь день над Москвой реяли стаи галок, голубей, тревожно перелетая из центра города на окраины и обратно; казалось, что в воздухе беспорядочно снуют тысячи черных челноков, ткется ими
невидимая ткань.
Но их было десятка два, пятеро играли в карты, сидя за большим рабочим столом,
человек семь окружали игроков, две растрепанных головы торчали на краю приземистой печи,
невидимый, в углу, тихонько, тенорком напевал заунывную песню, ему подыгрывала гармоника, на ларе для теста лежал, закинув руки под затылок, большой кудрявый
человек, подсвистывая песне.
«Дикий и неумный
человек», — подумал Самгин, глядя, как Иноков, приподняв плечи и сутулясь, точно неся
невидимую тяжесть, торопливо шагает по переулку, а навстречу ему двигается тускло горящий фонарь.
Самгину казалось, что воздух темнеет, сжимаемый мощным воем тысяч
людей, — воем, который приближался, как
невидимая глазу туча, стирая все звуки, поглотив звон колоколов и крики медных труб военного оркестра на площади у Главного дома. Когда этот вой и рев накатился на Клима, он оглушил его, приподнял вверх и тоже заставил орать во всю силу легких...
— Он — очень наивный. Наука вовсе не отрицает, что все видимое создано из
невидимого. Как остроумно сказал де Местр, Жозеф: «Из всех пороков
человека молодость — самый приятный».
«Страшный
человек», — думал Самгин, снова стоя у окна и прислушиваясь. В стекла точно
невидимой подушкой били. Он совершенно твердо знал, что в этот час тысячи
людей стоят так же, как он, у окошек и слушают, ждут конца. Иначе не может быть. Стоят и ждут. В доме долгое время было непривычно тихо. Дом как будто пошатывался от мягких толчков воздуха, а на крыше точно снег шуршал, как шуршит он весною, подтаяв и скатываясь по железу.
День был воскресный, поля пустынны; лишь кое-где солидно гуляли желтоносые грачи, да по
невидимым тропам между пашен, покачиваясь, двигались в разные стороны маленькие
люди, тоже похожие на птиц.
Против двери стоял кондуктор со стеариновой свечою в руке, высокий и толстый
человек с белыми усами, два солдата с винтовками и еще несколько
человек,
невидимых в темноте.
Поза
человека (он расставил ноги, взмахнув руками) ничего, собственно, не говорила о том, чем он занят, но заставляла предполагать крайнюю напряженность внимания, обращенного к чему-то на палубе,
невидимой зрителю.
Если нет крупных бед или внешних заметных волнений, зато сколько
невидимых, но острых игл вонзается в
человека среди сложной и шумной жизни в толпе, при ежедневных стычках «с ближним»!
А какая бездна
невидимых и неведомых
человеку тварей движется и кипит в этой чаше, переполненной жизнью!
— То есть вы думаете, что к
человеку приставлен какой-то
невидимый квартальный надзиратель, чтоб будить его?
Это ум — не одной головы, но и сердца, и воли. Такие
люди не видны в толпе, они редко бывают на первом плане. Острые и тонкие умы, с бойким словом, часто затмевают блеском такие личности, но эти личности большею частию бывают
невидимыми вождями или регуляторами деятельности и вообще жизни целого круга, в который поставит их судьба.
В язычестве
человек оставлен своим силам — искать Бога через «рассматривание творений»,
невидимое через видимое.
Дед, темный и немой, стоял у окна, вслушиваясь в работу
людей, разорявших его добро; бабушка бегала где-то по двору,
невидимая в темноте, и умоляюще взывала...
Даже самый беспорядок в этих комнатах после министерской передней, убожества хозяйского кабинета и разлагающегося великолепия мертвых залов, — даже беспорядок казался приятным, потому что красноречиво свидетельствовал о присутствии живых
людей: позабытая на столе книга, начатая женская работа, соломенная шляпка с широкими полями и простеньким полевым цветочком, приколотым к тулье, — самый воздух, кажется, был полон жизни и говорил о чьем-то
невидимом присутствии, о какой-то женской руке, которая производила этот беспорядок и расставила по окнам пахучие летние цветы.
Но где ж оно, где это малое стадо? В каких пустынях, в каких вертепах и пропастях земных сияет сие
невидимое чуждым
людям светило? Не знает Герасим, где оно, но к нему стремятся все помыслы молодого отшельника, и он, нося в сердце надежду быть причтенным когда-нибудь к этому малому стаду, пошел искать его по белу свету.
— А ты вот слушай-ка еще, — молвил он ей, перевернувши в тетрадке два-три листочка: — «Аще кто нераздвоенным умом и несумненною верою обещается и пойдет к
невидимому граду тому, не поведав ни отцу с матерью, ни сестрам с братиями, ни всему своему роду-племени, — таковому
человеку откроет Господь и град Китеж, и святых, в нем пребывающих».
— Вот оно как, старушка Божия!.. — примолвил старичок. — Вот каким
людям дается Божественная благодать
невидимый град видети и в нем со блаженными пребывати.
И тогда в озере, ровно в зерцале, узришь весь
невидимый град: церкви, монастыри и градские стены, княжеские палаты и боярские хоромы с высокими теремами и дома разных чинов
людей…
Вздыхали богомольцы, умилялись и много благодарили старичка, что потрудился он ради Бога, прочел на поученье
людям грамотку из
невидимого града.
— «Аще ли какой
человек обещается идти в той град Китеж, и неложно от усердия своего поститися начнет, и пóйдет во град, и обещается тако: аще гладом умрети, аще ины страхи претерпети, аще и смертию умрети, не изыти из него, и такового
человека приведет Господь силою своею в
невидимый град Китеж и узрит он той град не гаданием, но смертныма очима, и спасет Бог того
человека, и стопы его изочтены и записаны ангелами Господними в книзе животней».
Современность признает лишь область видимых вещей, лишь принудительное принимает,
невидимые же вещи в лучшем случае признает лишь как символы внутреннего состояния
человека.
Свобода веры и достоинство
человека в деле спасения основаны на этой извне видимой слабости Сына Божьего и извне
невидимой Его силы.
Все эти
люди отрицали веру своим сознанием, но они верили в разные вещи, часто столь же
невидимые, как и объекты подлинно религиозной веры.
Оно есть испытание натуры вещей и чрез то приобретение себе силы и власти к моральному исправлению
людей, власти к познанию обновления нашего тела, к превращению металлов и к проявлению
невидимого божественного царства.
Где-то в глубоких и неведомых тайниках души происходил
невидимый процесс разложения нравственного
человека.
Началом рождения
людей служит ввержение семени в недра женской утробы, чтобы кость от костей и плоть от плоти, быв восприняты
невидимою силою, снова были образованы в другого
человека тем же художником…
Мать остановила его вопрос движением руки и продолжала так, точно она сидела пред лицом самой справедливости, принося ей жалобу на истязание
человека. Николай откинулся на спинку стула, побледнел и, закусив губу, слушал. Он медленно снял очки, положил их на стол, провел по лицу рукой, точно стирая с него
невидимую паутину. Лицо его сделалось острым, странно высунулись скулы, вздрагивали ноздри, — мать впервые видела его таким, и он немного пугал ее.
Люди стояли молчаливо, смотрели исподлобья, сумрачно, на всех как будто лежало что-то
невидимое, но тяжелое.
Из передней, не очень большой комнаты, о трех дверях, входили в огромную большую залу с куполом и светом сверху. Под куполом устроены были хоры, на которых стояли
невидимые снизу часы с курантами, игравшие попеременно пьесы лучших тогдашних композиторов; тут же помещены были триста
человек музыкантов и певцов.
На углу, в аудиториуме — широко разинута дверь, и оттуда — медленная, грузная колонна,
человек пятьдесят. Впрочем, «
человек» — это не то: не ноги — а какие-то тяжелые, скованные, ворочающиеся от
невидимого привода колеса; не
люди — а какие-то человекообразные тракторы. Над головами у них хлопает по ветру белое знамя с вышитым золотым солнцем — и в лучах надпись: «Мы первые! Мы — уже оперированы! Все за нами!»
И жизнь этого
человека была так удивительна, что
невидимые духи любовались его доброй жизнью и радовались на нее.
Человек в своей жизни то же, чтò дождевая туча, выливающаяся на луга, поля, леса, сады, пруды, реки. Туча вылилась, освежила и дала жизнь миллионам травинок, колосьев, кустов, деревьев и теперь стала светлой, прозрачной и скоро совсем исчезнет. Так же и телесная жизнь доброго
человека: многим и многим помог он, облегчил жизнь, направил на путь, утешил и теперь изошел весь и, умирая, уходит туда, где живет одно вечное,
невидимое, духовное.
Только те, которые верят, что служение богу состоит в стремлении к лучшей жизни, отличаются от первых — тем, что признают иную, неизмеримо высшую основу, соединяющую всех благомыслящих
людей в
невидимую церковь, которая одна может быть всеобщею.
4) Всемирное,
невидимое начало это, дающее жизнь всему живому, сознаваемое нами в самих себе и признаваемое в подобных нам существах —
людях, мы называем душою, само же в себе всемирное
невидимое начало это, дающее жизнь всему живому, мы называем богом.